Часть 1. Введение…

Школьником я открыл «Мастера и Маргариту». И не закрыл до последней буквы.

«Каждой книге свое время, - говорят мудрые. — И нет ничего страшного, если вы придете к Мастеру в зрелом возрасте».

До сих пор называю эту книгу любимейшей. И возможно, оттого, что пронзила меня булгаковская боль. Кстати, ничего мистического в «Мастере» я не читаю и мне чужда любая попытка мистифицировать автора и его творения. Просто Гений.

Булгаков реалистичен, биографичен, хронологичен, все его произведения — это летописи.

И они так актуальны до сих пор. А в те сумасшедшие годы они были зеркалом происходящего, о чем страшно говорить, что невозможно осознать, что мучительно сквозит внутри и выбивает стул из-под ног. Потому что — правда.

Герцен: «Письма больше, чем воспоминания: на них запеклась кровь событий, это — само прошедшее, как оно было, задержанное и нетленное».

Помните «Белую гвардию»? Читайте ее как историю семьи Булгаковых: Турбина — девичья фамилия бабушки писателя по материнской линии, Анфисы Ивановны. И гражданская война на Украине в конце 1918 года.

Правда, всё — правда.

И Максудов — правда. И Независимый театр — правда. А значит, и Воланд? И Бегемот? И москвичей испортил квартирный вопрос? Не поспоришь. Просто записки на манжетах. Гениально.

Часть 2: Булгаков…

«Вы историк? — с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз. — Я — историк, — подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу: — Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!» («Мастер и Маргарита») 

Здравствуйте, я — Михаил Булгаков.

«Не шалю, никого не трогаю, починяю примус». («Мастер и Маргарита»)

При моей жизни мои пьесы запрещали к постановке. Сейчас же зачитываются.

Мне кажется, я что-то знаю про людей. А я всю жизнь бежал. От событий, от людей, от страны, от мира, от себя.

Я сбежал в 1918 году с благополучного Андреевского спуска. Вы спрашиваете почему? Мои юные годы «беспечальны», в «прекрасном и счастливом» городе на днепровских кручах. Киев — яркий, радостный.

«Весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты!».

Отец был профессором Киевской духовной академии. Свободно знал греческий, немецкий, французский, английский, читал на старославянском, преподавал историю. Мать — учительница в гимназии. Нас – семеро детей, я — старший.

Мой одноклассник Константин Паустовский писал: «Семья Булгаковых была хорошо известна в Киеве — огромная, разветвленная, насквозь интеллигентная семья <…> За окнами их квартиры постоянно слышались звуки рояля, голоса молодежи, беготня, смех, споры и пение».

На рояле играла мама. Родители пели романсы. Нас, детей, часто водили на концерты и в оперу. Мы сами ставили благотворительные спектакли. В доме царила особая атмосфера, «авторитет знания и презрение к невежеству». Я читал Пушкина и Толстого, Купера и Салтыкова-Щедрина. А любимым писателем был Гоголь.

Я всю жизнь бежал. От событий, от людей, от страны, от мира, от себя.

В 1907 году умер отец.

Мама говорила: «Я могу вам дать единственный капитал, который у вас будет, — образование». Несмотря на денежные трудности, мы учились в престижных гимназиях Киева.
Дядьки мои прилично зарабатывали врачами в Москве и Варшаве. И я поступил на медицинский. Если вы меня спросите, кто же такой Михаил Булгаков, — ответ очевиден…. ВРАЧ! Тогда.

Я всю жизнь бежал. От событий, от людей, от страны, от мира, от себя.

Началась Первая мировая. «Негодный к несению военной походной службы» из-за болезни почек, я уехал добровольцем Красного Креста. Выжил в месиве Брусиловского прорыва и оказался единственным врачом Никольской земской больницы в Смоленской губернии. Делал всё: принимал роды, ампутировал руки и ноги, лечил нарывы. За год принял 15 361 больного.

Тася (Татьяна Лаппа), как жена декабриста, поехала вслед и наравне со мной ухаживала за ранеными.
«Держала ноги, которые он ампутировал. В первый раз стало дурно, потом ничего».

«Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит». («Мастер и Маргарита»)
Заразился дифтерией.

Тася: «Начался у него страшный зуд, лицо распухло, тело покрылось сыпью, он почувствовал ужасные боли в ногах. Он, конечно, не мог этого выносить, попросил ввести ему морфий. После укола стало легче, он заснул, а позже, боясь возвращения зуда, потребовал повторить инъекцию. Вот так это началось…»
Вещество сразу вызвало зависимость.

«Я о милосердии говорю… Иногда совершенно неожиданно и коварно оно проникает в самые узенькие щелки». («Мастер и Маргарита»)

А куда еще бежать, как не в опьянение? А где еще есть человек, как вне условностей и границ. Сначала я бежал туда. Из грязи войны, из болот крови, из боли в глазах.

«На марле лежит шприц рядом со склянкой. Я беру его и, небрежно смазав йодом исколотое бедро, всаживаю иголку в кожу. Никакой боли нет. О, наоборот, я предвкушаю эйфорию, которая сейчас возникнет. И она возникает…».(«Морфий»)

Вы должны понимать, что в середине 20-х годов XX столетия, по статистике, 40% европейских медиков и 10% их жен стали морфинистами.

А я всю жизнь бежал. От событий, от людей, от страны, от мира, от себя.

Революция.

«Недавно в поездке в Москву мне пришлось видеть воочию то, что больше я не хотел бы видеть. Я видел, как толпы бьют стекла в поездах, видел, как бьют людей. Видел разрушенные и обгоревшие дома в Москве. Видел голодные хвосты у лавок, затравленных и жалких офицеров».(дневник)

«Побеждали лучшие и сильные. И эти лучшие были ужасны». («Роковые яйца»)

«Если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной начнется разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах». («Собачье сердце»)

Да, я врач. Тогда. Освобождение от службы получил только в феврале 1918 года.

«Сразу же вернулись с женой в Киев на одном из последних поездов — вскоре город захватили германские войска и началась оккупация». (дневник)

Киев. Родной и любимый. Здесь благодаря жене я поборол зависимость от морфия. Я справился. Вы слышите? — справился! А Поляков — мой герой — нет.

Я всю жизнь бежал. От событий, от людей, от страны, от мира, от себя.

Власть на Украине постоянно менялась: немцы, гетман Скоропадский, Петлюра, Украинская Народная Республика, Красная армия.

«В 1919 году я последовательно призывался на службу в качестве врача всеми властями, занимавшими город». (дневник)

Тася вспоминала, как я избежал мобилизации в армию Петлюры: «Он потом рассказал, что как-то немножко поотстал, потом еще немножко, за столб, за другой и бросился в переулок бежать. Так бежал, так сердце колотилось, думал инфаркт будет».

В 1919 году назначен военным врачом в Белую гвардию во Владикавказе, где и заболел тифом. Город взяли красные, остался и выздоровел уже при революционном комитете. Говорите, судьба?

«Иногда лучший способ погубить человека — это предоставить ему самому выбрать судьбу». («Мастер и Маргарита»)

Жене приходилось бегать по разграбленным улицам в поисках врача, продавать остатки украшений, чтобы кормить выздоравливающего.

«…Булгаков назвал меня однажды слабой женщиной именно за то, что я не смогла увезти его в Батум, и я не ушел в эмиграцию. Мне было безумно обидно».

Я хотел бежать за границу, но…

Диплом врача грозил очередной мобилизацией, поэтому я стал писателем.

«Целых лет двадцать человек занимается каким-нибудь делом, например, читает римское право, а на двадцать первом — вдруг оказывается, что римское право ни при чем, что он даже не понимает его и не любит, а на самом деле он тонкий садовод и горит любовью к цветам». («Белая гвардия»)

Я всю жизнь бежал. От событий, от людей, от страны, от мира. И, в конце концов, в фантазии, тексты, литературу.

«На свете существует только две силы: доллары и литература». («Зойкина квартира»)

Мой однокашник Паустовский:
«Булгаков был переполнен шутками, выдумками, мистификациями. Все это шло свободно, легко, возникало по любому поводу. В этом была удивительная щедрость, сила воображения, талант импровизатора <…> его творческое юношеское воображение».

Вот Вы говорите, что писать начал поздно. К тому моменту я, конечно, больше отрезал конечностей, чем лишнего в своих текстах. В детстве я писал короткие рассказы о городских жителях. А на Смоленщине записывал свои врачебные будни — получились «Записки юного врача». Поэтому во Владикавказском РЕВКОМе я начал заведовать литературной и театральной секцией. Писал и ставил пьесы. Выпустил две премьеры: комедия о бандах времен Гражданской войны «Самооборона» и драма о крахе старых идеалов «Братья Турбины».

Из письма брату Константину:
«Турбины» четыре раза за месяц шли с треском успеха <…> Ты не можешь себе представить, какая печаль была у меня в душе, что пьеса идет в дыре захолустной, что я запоздал на четыре года с тем, что я должен был давно начать делать — писать».

Там, на периферии, людей сносит, разбрасывает, размалывает, уничтожает. Там никак не удержаться, будь ты даже десяти лап, если у тебя есть когти и зубы.

А где безопасней всего? Конечно, в самом эпицентре. Тайфуна. Зла.

Когда вокруг бушует стихия, в эпицентре штиль и тишина.

Я не стал испытывать судьбу. Я просто приехал в Москву.

Я бежал в Москву.

Бег — это суть моя. А я всю жизнь мою был отравлен.

Денег не было, я брался за любую работу.
«Вошел в бродячий коллектив актеров: буду играть на окраинах. Плата 125 за спектакль. Убийственно мало <…> Питаемся с женой впроголодь».

Взяли в газету «Гудок», в который тогда писали Ильф и Петров, Катаев, Олеша, Бабель. А с апреля 1922 года и я. Высмеивал мещан, приспособленцев и лгунов. Идеи брал из писем рабочих корреспондентов. Публиковался почти в каждом номере.

Константин Паустовский вспоминал: 
«Никто не давал таких едких и «припечатывающих» прозвищ, как Булгаков».
Опубликовал главы «Записок на манжетах» — частично автобиографического произведения «о голодной жизни современного писателя».

Теперь и вы знаете обо мне всё.

Тася: «Писал ночами «Белую гвардию» и любил, чтоб я сидела около, шила. У него холодели руки, ноги, он говорил мне: «Скорей, скорей горячей воды»; я грела воду на керосинке, он опускал руки в таз с горячей водой».

Из записок:
«…мне очень хотелось передать, как хорошо, когда дома тепло, часы, бьющие башенным боем в столовой, сонную дрему в постели, книги и мороз. И страшного человека в оспе, мои сны. Печатать этого я вообще не собирался». 

Написал «Дьяволиаду» — повесть о делопроизводителе Короткове, которого свела с ума советская бюрократия.

Евгений Замятин:
«У автора, несомненно, есть верный инстинкт в выборе композиционной установки: фантастика, корнями врастающая в быт, быстрая, как в кино, смена картин <…> Абсолютная ценность этой вещи Булгакова — уж очень какой-то бездумной — невелика, но от автора, по-видимому, можно ждать хороших работ».

Из письма Правительству СССР:
«Черные и мистические краски, в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык <…>, а самое главное — изображение страшных черт моего народа».

Я писал быстро. Это для тех, кто считает, что я начал писать поздно. И вскоре вступил во Всероссийский союз писателей.

«Сами знаете, человеку без документов строго воспрещается существовать». («Собачье сердце»)

Моя душа ощетинилась мандатами.

Хорошо, когда они у тебя есть — когти и зубы. Они полезны там — на периферии, но они совершенно незаменимы тут — в эпицентре. Как оказалось. Все эти годы даже в Москве, особенно в Москве, когти и зубы помогают выжить: выбивать, добиваться, получать, обеспечивать. Ведь надо было как-то жить. Все эти годы мы жили впроголодь.

«Роковые яйца» принесли известность.

Горький: «Булгаков очень понравился мне, очень <…>».

«Человек без сюрприза внутри, в своем ящике, неинтересен». («Мастер и Маргарита»)

А потом я был отправлен театром. Режиссер Вершилов предложил ставить «Белую гвардию» во МХАТ. С таким же предложением вышли из Театра имени Вахтангова.

«Вино какой страны вы предпочитаете в это время дня?» («Мастер и Маргарита»)

Конечно, МХАТ. Под названием «Дни Турбиных».

А для Вахтангова я написал «Зойкину квартиру».
«Это трагическая буффонада, в которой в форме масок показан ряд дельцов нэпманского пошиба в наши дни в Москве».

В 1926 года у меня сразу две премьеры. «Дни Турбиных» в МХАТе за первый месяц показали 13 раз, в зале был аншлаг. «Зойкина квартира» у Вахтангова тоже популярна.

Критики пьесу не приняли: меня ругали за сочувствие белому движению, «домашнюю контрреволюцию» и «идеологию стопроцентного обывателя».

«Несчастный человек жесток и черств. А все лишь из-за того, что добрые люди изуродовали его». («Мастер и Маргарита»)

Отношения с сестрой Варварой были испорчены до разрыва.

Из воспоминаний Любови Белозерской:
«Посетила нас и сестра Михаила Афанасьевича Варвара, изображенная им в романе «Белая гвардия» (Елена) <…>. Держалась, как разгневанная принцесса: она обиделась за своего мужа, обрисованного в отрицательном виде в романе под фамилией Тальберг. Не сказав со мной и двух слов, она уехала. Михаил Афанасьевич был смущен».

Вера была очень зла.

Из воспоминаний Таси:
«Она потом Михаилу такое ужасное письмо прислала: «Какое право ты имел так отзываться о моем муже… Ты вперед на себя посмотри. Ты мне не брат после этого…».

«Никогда. Никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен. Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте — пусть воет вьюга, — ждите, пока к вам придут». («Белая гвардия»)

Любовь Белозерская:
 «В один прекрасный вечер <…> на пороге стояли двое штатских: человек в пенсне и просто невысокого роста человек — следователь Славкин и его помощник с обыском».

Изъяли дневник и «Собачье сердце» — историю профессора, который превратил бездомного пса в грубого, малограмотного, но успешного в советских реалиях Шарикова.

В ГБ отметили:
«…такие вещи, прочитанные в самом блестящем московском литературном кружке, намного опаснее бесполезно-безвредных выступлений литераторов 101-го сорта на заседаниях «Всероссийского Союза Поэтов».

Вернуть рукопись удалось только через три года — вступился Максим Горький.

«Все будет правильно, на этом построен мир». («Мастер и Маргарита»)

МХАТ взял «Бег». Пьеса о начале 20-х годов: белое движение уже потерпело поражение, потерянные и беззащитные герои рассуждали о жизни, долге и семье.

Сталин прочел пьесу лично:
«Бег» есть проявление попытки вызвать жалость, если не симпатию, к некоторым слоям антисоветской эмигрантщины, — стало быть, попытка оправдать или полуоправдать белогвардейское дело. «Бег» <…> представляет антисоветское явление».

Что тут началось?!

«Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится». («Мастер и Маргарита»)

Станиславский писал:
«Бег» был принят театром восторженно, но Главреперткомом не разрешен к постановке. «Бег» запрещен».

Сняли с репертуара все мои пьесы. Я остался без дохода, а МХАТ требовал вернуть аванс.

«Вторая свежесть — вот что вздор! Свежесть бывает только одна — первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая!» («Мастер и Маргарита»)

Я хотел бежать за границу, но…

«…человек, живущий в Париже, должен знать, что русский язык пригоден лишь для того, чтобы ругаться непечатными словами или, что еще хуже, провозглашать какие-нибудь разрушительные лозунги. Ни то ни другое в Париже не принято». («Бег») 

Я написал письмо Сталину и Калинину с просьбой разрешить выезд из СССР. Мне отказали. Тогда я подал заявление о выходе из Всероссийского союза писателей.

«Правду говорить легко и приятно». («Мастер и Маргарита»)

И написал «Кабалу святош» про неудобного для короля и духовенства писателя Мольера.

«Ты произнес свои слова так, как будто ты не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? <…> Ты глуп». («Мастер и Маргарита»)

Постановку «Кабалы…» сначала разрешили. Но нашли аналогию между бесправным положением писателя при тирании монарха и при диктатуре пролетариата. Запретили! В этот же день я сжег черновики романа о закулисье «Театр» и наброски «Романа о дьяволе». И снова просил об эмиграции.

Из дневников:
«Ныне я уничтожен <…> Я прошу принять во внимание, что невозможность писать для меня равносильна погребению заживо».

18 апреля 1930 года в моей квартире раздался телефонный звонок.

Говорил Сталин:
«Вы где хотите работать? В Художественном театре?» — «Да, я хотел бы. Но я говорил об этом — мне отказали». — «А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся».

«Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут». («Мастер и Маргарита»)

«Будьте осторожны со своими желаниями — они имеют свойство сбываться». («Мастер и Маргарита»)

Меня зачислили на должность ассистента режиссера во МХАТ.

«Вы понимаете, как может ненавидеть человек, который знает, что ничего не выйдет, и который должен делать?» («Бег»)

«И вот к концу своей писательской работы я был вынужден сочинять инсценировки. Какой блистательный финал, не правда ли?»

А я хотел бежать за границу, но… 

«Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле». («Белая гвардия») 

Я вернулся к «Роману о дьяволе».

Из письма Вересаеву:
«Задыхаясь в моих комнатенках, я стал марать страницу за страницей заново тот свой уничтоженный три года назад роман. Зачем? Не знаю. Я тешу себя сам! Пусть упадет в Лету!».
Я выписывал из богословских трудов, энциклопедических словарей и философских учений. Тетради подписал: «О дьяволе», «Иисус Христос», «О боге».
А вы говорите: «Мистика»!

Поэт Константин Симонов говорил:
«Этот роман, по-моему, лучшая вещь Булгакова, а если говорить об истории Христа и Пилата, то это вообще одни из лучших страниц русской литературы 20-го века».

К 1938 году роман был готов… Нет, он был написан. Правил я его до своей смерти.

Вот вы спрашиваете — почему я не остался доктором? Мне повезло.

Потому что доктор спасает. А я не мог спасать. Это требует множественных душевных и физических сил. Меня самого нужно было спасать.

Я всю жизнь бежал. От событий, от людей, от страны, от мира, от себя.

БЕГ

Конечно же, я бежал к себе. И к своему беззаботному Андреевскому спуску.

Не судите. Вы ничего не видели. Вы не видели революции. Вы не видели гражданской войны. Вы не видели интервенции. Голода, тифа, абортов. Начала Страны Советов, большевиков и Главреперткома.

А я видел. Это невозможно, это бесчеловечно, это ужасно. И дай вам Бог…

И поэтому я ушел сам, не искушая судьбы, перед войной новой. У меня не было на это сил.

У меня ни на что не было сил. Осенью 1939 года серьезно заболел. В феврале 1940-го продиктовал последние правки к роману «Мастер и Маргарита». А 10 марта того же года…

Прах захоронили на Новодевичьем кладбище. Просто.

«Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!» («Мастер и Маргарита»)

ФИНАЛ

«Злых людей нет на свете, есть только люди несчастливые». («Мастер и Маргарита»)

Вы знаете, я совсем ничего не знаю про людей. Ничего. Я не знаю.

«Люди, как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…». («Мастер и Маргарита») 

А вы прочтите или перечитайте, посмотрите и «Бег», и «Театральный роман», и «Зойкину квартиру», и «Мольера», и «Собачье сердце», и… «Мастера и Маргариту», в конце концов. Там все про людей.

«Теории стоят одна другой. Есть среди них и такая, согласно которой каждому будет дано по его вере. Да сбудется же это!» («Мастер и Маргарита»)

А я Михаил Булгаков. Мастер. Гений. Жаль.

«Рукописи не горят».

Всё. Чтобы знали…

Автор: Дима Рубин, актер, режиссер

Фотограф: Фото автора и ИИ